babiyar_zapoved (babiyar_zapoved) wrote,
babiyar_zapoved
babiyar_zapoved

Categories:

Борьба за память (часть 1)



Интервью с Эммануэлем (Амиком) Диамантом - организатором первого митинга на месте расстрелов в Бабьем Яре.

Интервью Якова Шауса (газета «Вести» от 28.09.2006 года, Израиль).

 

О том, как все это происходило тогда, мне рассказывает Амик (Эммануэль) Диамант, репатриант 1971 года, сегодня — «пенсионер со справкой», житель Кирьят-Оно.

— О Бабьем Яре до сих пор известно очень мало, - говорит Амик. — Летом 1941-го немецкие армии очень быстро продвинулись на восток и уже в середине июля достигли Киева, но взять его с ходу не смогли. Тогда они обошли его с севера и юга, и 14 сентября в районе Ромны - Лохвица (200 км восточнее Киева) захлопнулось кольцо окружения. А в нем — почти миллионная армия (вместе со штабом Юго-Западного фронта) и город Киев, из которого почти не было эвакуации ввиду специфической конфигурации фронта военных действий и... сталинского приказа — Киев не сдавать.

19 сентября немцы вошли в Киев. Из 200 тысяч киевских евреев, может быть, не более 30 тысяч (по сегодняшним оценкам) смогли эвакуироваться. Зато в городе скопилось несметное число беженцев, в основном евреев, попавших туда вместе с отступающей армией. Сколько их было — никто никогда не считал и не узнает уже. 24 сентября в город прибыл штаб эйнзацгруппы «С» (каждому фронту, наступающему по одному из четырех направлений главного удара, была придана своя специальная эйнзацгруппа, предназначенная исключительно для уничтожения евреев, — группа «С» действовала на киевском направлении). Обо всем этом: об окружении, о военнопленных, о падении Киева, о том, что произошло в городе после падения, — советским людям знать было не положено. Бабий Яр был лишь частью этого «знать не положено».

У Сталина были свои соображения по национальному вопросу. Он, как и немцы, несмотря на напряженную ситуацию 1944 года, отвлекая транспортные и людские резервы на воплощение своих безумных идей, провел массовые депортации неугодных ему народов. В 1946-1948 годах по тем же маршрутам отправились эшелоны спецпереселенцев из Западной Украины, Литвы, Латвии, Эстонии. Депортация евреев была лишь вопросом времени. Шла интенсивная подготовка к этому: закрыли еврейские школы, театры, библиотеки, газеты, издательства. Затем начались массовые аресты культурных и общественных деятелей, кампания против космополитов, перевод на Дальний Восток евреев военнослужащих, а в начале 1950-х — расстрел еврейских писателей и развертывание кампании против «врачей-убийц.

Естественно, в этой обстановке Бабий Яр никогда не упоминали. Это название должно было навсегда исчезнуть. Чтобы стимулировать этот процесс, даже признаки физического существования Бабьего Яра стирали с лица земли. Сначала его превратили в мусорную свалку, а в середине 1950-х приняли решение вообще замыть, сровнять его с землей и устроить на этом месте парк культуры и отдыха. Писатель Виктор Некрасов в «Литературной газете» в 1959 году в небольшой заметке пытался привлечь внимание к этому варварскому «начинанию». Но его голос не был способен ничего изменить. Наоборот, темпы замыва были усилены.

В марте 1961 года все это кончилось новой трагедией: прорвало дамбу, сдерживавшую намытую часть Бабьего Яра, грязевой оползень обрушился на нижнюю часть города, было много жертв. В августе 1961 года Евгений Евтушенко был в Киеве и увидел последствия этой трагедии. Потрясенный, он написал стихи, которые обошли весь мир. Но Бабий Яр продолжали засыпать, заровняли и подготовили к запланированному строительству.

Уничтожение памяти длилось десятки лет. Целое поколение успело вырасти за эти годы. В том числе и новое поколение уцелевших советских евреев. Мое поколение. Воспитанные партией и правительством в духе пролетарского интёрнационализма, отличники боевой и политической подготовки, мы знали назубок сталинскую теорию нации, из которой явствовало, что мы и не нация вовсе. Мы привыкли к тому, что слово «еврей» произносить неприлично.

Однако при всей своей немоте и национально-культурной стерильности (а проще говоря — безграмотности) это поколение не утратило способности думать и чувствовать. Когда я в 1961 году приехал в Киев в отпуск из Сталинска, Кемеровской области, и мартовские события в Бабьем Яре были еще у всех на слуху, моя институтская подруга прочитала мне стихи Юрия Каплана. Продиктовать их медленно она категорически отказывалась: выучить на слух — пожалуйста, а записывать — ни-ни! Я выучил:

Яр с кривыми краями,

огромная рваная рана.

Ты безмолвен и дик.

Над тобой

только ветры трубят.

Ты чернеешь, как пропасть,

когда темноту протаранив,

городские огни обступают,

как зверя, тебя.

Спят сто тысяч в тебе,

их имен на граните не высечь.

Безымянные спят,

в глубине твоей бурой, как йод.

Имена их забыты навеки.

Но тысячи тысяч

никогда не забудут кровавое

имя твое.

 

Эти стихи были написаны еще в 1959 году. Опубликованы — лишь в 1991-м.

Так у нас на глазах рождалась новая форма еврейского национального самосознания — еврейский национализм на русском языке! (Потом стало понятно, что в условиях русификации это не исключительно еврейское явление: в начале 1960-х появились стихи Олжаса Сулейменова — чистейший казахский национализм на чистом русском языке.)

— Дома, в узком кругу, многие евреи позволяли себе «вольности». Что толкнуло вас на публичную акцию?

— Сталинские иезуитские теории по национальному вопросу не подавили в нашем поколении голос крови, не позволивший смириться с надругательством над историей, над правдой, над памятью, над прахом замученных соплеменников. У отличников боевой и политической подготовки просто не было другого выхода, как встать на защиту своего поруганного достоинства, на защиту чести своих разоренных могил.

Галич потом напишет (по другому, но очень близкому поводу):

Вот так, и вовсе не проще,

Век наш требует нас —

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь,

Должен выйти на площадь

В свой назначенный час!..

Мы и вышли. В 1966 году, в 25-ю годовщину расстрелов в Бабьем Яре, на сохранившейся стене разрушенного еврейского кладбища (после войны его не восстановили), расположенного над Бабьим Яром, мы повесили полотнище. На русском и на иврите было написано крупно: «Бабий Яр», ниже, помельче: «сентябрь 1941-1966», а сверху, по центру, уже совсем мелко: «Изкор б миллионов». Мы объявили всем, к кому только могли обратиться, что в назначенный час мы будем у входа на старое еврейское кладбище, и просили всех присоединиться к нам, чтобы почтить память погибших в Бабьем Яре.

И люди пришли. К пяти часам вечера, как было условлено, собрались человек пятьдесят-семьдесят – никто не считал их. Но это было просто замечательно, мы такого «аншлага» не ожидали! Плакат наш был сюрпризом для всех. Люди его видели впервые. Он корректно обозначал и делал понятным смысл происходящего: место было у самой дороги, пассажиры проходящих мимо автобусов и троллейбусов легко читали написанное, и всем было сразу понятно, по какому поводу обираются на этом месте – обычно безлюдном.

Вот так все это выглядело: народ собрался, по дороге рядом несутся троллейбусы, люди оттуда на нас глазеют и читают настенную надпись. И больше ничего. Время идет, а что нам делать дальше, мы не знаем. Не продумали. А импровизировать на месте – и неразумно, и неуместно.

И вдруг подкатывают две легковые машины. Оттуда выгрузились люди с кинооборудованием и двинулись на нас Тут уж всем стало ясно — ГБ прибыло, чтобы снять нас! Причем удивительно, но свое дело они делали изумительно ловко, точно выхватывая именно тех, кого следовало зафиксировать в первую очередь. Это Гаррик Голдовский. А это Гаррик (Гдалия) Журабович. Здесь крупным планом Гриша Пипко. А вот это я, анфас и в профиль.

Публика начала быстро рассасываться, и очень скоро нас осталось на месте человек пятнадцать. Стоим, сиротливо жмемся друг к другу. И тут в эту кучку неожиданно втискивается какой-то незнакомый человек, протягивает мне руку:

— Я — Некрасов. (Немая сцена! Кто такой Некрасов, нам не нужно было объяснять. Но как он выглядит — об этом никто из нас понятия не имел.)

Не дождавшись ответа, он спросил меня:

— Ты это сделал?

— Нет, — быстро ответил я.

— Боишься?

— Да. — Так же односложно ответил я.

Разговор не получался. Некрасов опять взял инициативу на себя:

— А почему сегодня?

— Потому что по еврейскому календарю это — сегодня.

(Мы были комсомольцы-добровольцы, но знали, что еврейские даты надлежит отмечать по еврейскому календарю. Акцию в Бабьем Яре нацисты провели в канун Йом-Кипур. В 1966 году это выпадало на 24 сентября.) Снова возникла неловкая пауза. Некрасов вышел из нее, протянув мне руку. Я думал, для прощания, но там была записка: «Это мой телефон. Позвони мне. Надо бы поговорить».

Он выбрался из круга и удалился. Мы тоже немедленно разошлись.

Конечно, на следующий же день я позвонил ему, мы встретились. Нам было ясно: необходимо организовать следующий «заход».

— 29 сентября этого же года. Мы быстро обсудили все детали. 29-е выпадало на субботу, но время сбора решили оставить то же.

— 17 часов. До темноты два часа времени, больше нам и не понадобится. Виктора Платоновича смущал печальный опыт нашего безмолвного стояния, и он все время возвращался к этой проблеме. Следует что-то придумать

— Действие должно развиваться вокруг какого-то «центра внимания». Наконец он предложил:

— Надо поставить памятник. Ну хоть какой-нибудь. Пусть временный, пусть деревянный, фанерный, какой-нибудь, но памятник.

Друзья Некрасова, Ада Рыбачук и Володя Мельниченко, согласились изготовить фанерный памятник. Сразу встал вопрос о надписи. Еврейский вариант Виктор Платонович перепоручил мне. Я бросился за помощью к киевским еврейским писателям. Григорий Полянкер меня выставил сразу же. Ицик Кипнис после долгих уговоров согласился и написал нужный текст. Я каллиграфически переписал и еврейский текст, и его русский и украинский переводы, и все это отнес Виктору Платоновичу

Пока шли эти приготовления, из уст в уста передавалось по городу: «Приходите в Бабий Яр. 29 сентября. Будет Некрасов» Имя Некрасова звучало как пароль. К тому же полотнище наше на стене еврейского кладбища вот уже три дня висело, и никто его не снимал! Три дня, проезжая утром и вечером на работу, жители Шевченковского района могли видеть и читать его, как рекламное объявление. Все вместе это придавало слухам оттенок явной легитимности.

29 сентября к 17 часам в Бабий Яр пришли тысячи людей! Я с трудом нашел Некрасова:

— А где памятник?

— Нет и не будет... — кратко ответил он.

Я допытываться не стал.

Надо бы собрать пару камней, чтоб можно было стать повыше, — предложил он.

Но никаких камней вокруг не было. Тогда Некрасов и пришедшие с ним сдвинулись чуть выше по склону, и Виктор Платонович начал говорить. Он говорил очень тихо, просто, даже буднично. Микрофонов, усилителей там не было, поэтому каждое слово слышали только те, кто стояли ближе. Виктор Платонович не записал потом свою речь. Текст ее навсегда потерян, и в народной памяти осталось лишь впечатление от нее, которым каждый много лет делился с другими.

После Некрасова говорил Иван Дзюба. Тогда это имя мало что говорило. Только единицы читали самиздатовскую версию его дерзкой работы «Интернационализм или русификация», которую он в 1965 году отправил в ЦК КПУ. Живую речь Дзюбы в тот день в Бабьем Яре также удалось услышать немногим. Но он записал свою речь, она появилась в самиздате. Поэтому я могу не по памяти воспроизвести ее фрагмент:

 

«Есть вещи, есть трагедии, перед безмерностью которых любое слово бессильно и о которых больше скажет молчание — великое молчание тысяч людей. Может быть, и нам пристало бы тут обойтись без слов и молча думать об одном и том же. Однако молчание много говорит там, где все, что можно сказать, уже сказано. Когда же сказано еще далеко не все, когда еще ничего не сказано, — тогда молчание становится сообщником неправды и несвободы. Поэтому мы говорим и должны говорить об этом — везде, где можно и где нельзя, используя всякий повод, случающийся нам так нечасто.

И я хочу сказать несколько слов — тысячную часть того, о чем я сегодня думаю и что мне хотелось бы тут сказать. Я хочу обратиться к вам — как к своим братьям по человечеству. Я хочу обратиться к вам, евреям, как украинец, как член украинской нации, к которой я с гордостью принадлежу.

Бабий Яр — это трагедия всего человечества, но свершилась она на украинской земле. И потому украинец не имеет права забывать о ней так же, как и еврей. Бабий Яр — это наша общая трагедия, трагедия прежде всего еврейского и украинского народов».

Это были неслыханные тогда слова. Их высоковольтное напряжение достигало самых послед них рядов многотысячной толпы и буквально электризовало всех присутствующих — даже тех, кто не все слышал. Все вместе: и речи, и лица людей вокруг, и глаза — все это производило оглушающее впечатление. Мы, стоящие там, до этого не были знакомы, еще через час разойдемся опять, и завтра, может быть, не узнаем друг друга. Но вечным и верным паролем останется в каждом, кто пережил этот день: «Я был тогда в Бабьем Яре. Я видел это своими глазами. Я этого уже не забуду».

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments